Гримёрная у Аделаиды Иоанновны такая, что горничная носит цветы вон корзинами: свежия ставить некуда. Записки приходят с букетами, без букетов и вовсе без поводов; часть из них она прочитывает, отвечает на две-три в месяц, и уже это в городе пересказывают. Фотографическия карточки с её портретом стоят в витринах на Невском рядом с великими княжнами, и торговец ими доволен: княжны идут хуже.
Слава эта не садовая и не скандальная. Барашкову зовут на любую сцену, где поют, и платят ей столько, сколько она назначит, потому что зала при ней полна без афиши: довольно имени. Бенефисы её расписаны на два сезона вперед. После одного из них студенты выпрягли лошадей и везли карету сами до самого дома — жест по тем временам обыкновенный, но выпрягают не за всякий вечер.
Уменье при этом настоящее, а не одна приятность. Она слышит залу спиною: по кашлю в третьем ряду знает, что романс надо кончать двумя тактами раньше, — и кончает, и никто в оркестре не успевает удивиться. Такому не учат; такое выходит у тех, кто в зале живёт.
И вот эта женщина посреди сезона отказывается от всего разом. Расторгнутый контракт, отмененные бенефисы, неустойка, которую она уплатила молча и полностью, — и место в труппе, у которой не объявлено ни обратного пути, ни ангажемента, ни даже толком маршрута. Антрепренёры в столице объясняют это на четыре разных лада, и все четыре объяснения друг другу противоречат.
Из дому она взяла сундук, которому в дорожном списке Степаниды Гудзоновны места не нашлось. Сундук поехал всё равно — единственный случай, когда запретный список был нарушен в открытую и остался без последствий. Что в сундуке, экономка не спрашивала: в этой труппе не спрашивают и не о таком.